Один из самых идейнонасыщенных текстов Гастева, входящий в сборник "Как надо работать". Отдельно был издан в 1923 году и представлял из себя программную работу, где были подробно очерчены направления будущей и настоящей деятельности ЦИТ. Причем замах Гастева был поистине грандиозен: он намеревался заняться не только организационной стороной труда. То есть речь шла о полной переделке российского человека и превращения его в нечто новое, предельно эффективное, производительное и созидательное, полностью соответствующее духу надвигающейся индустриальной эпохи.
GASTEV.RU
Восстание культуры
Предисловие
В жизнь ворвалась новая юность. Она – прямо из жерла революции.
В ней – все будущее нашей РСФСР.
Она полна огня и отваги.
Если бы этому огню, если бы этой отваге мы сумели дать
выдержку и сноровку, мы были бы самой культурной, самой непобедимой
силой в мире.
Сноровка и выдержка прежде всего должна быть в ваших
работающих руках, в ваших ходящих ногах. Она автоматически даст выдержку
и сноровку вашей голове: мы создадим твердых, волевых и в то же время
выдержанных людей.
В брошюре даны статьи, напечатанные в «Правде» и «Экономической Жизни», в которых я, по мере сил, долбил в одну точку.
И, если бы мне этими строками удалось создать хотя бы
по десятку новых «долбежников» в каждом городе, я считал бы свою задачу
выполненной.
А. ГАСТЕВ
Центральный Институт Труда
Март 1923 года
Москва
Бьет час
Пора перестать ждать, перестать надеяться на
заморское счастье. Из той рухляди, какая осталась, надо начать делать
все своими собственными руками.
Россия психологически вступила в такую полосу, которая
требует разряжения. Картинно-героический, иллюминационный период
революции прошел. Наступила эпоха созиданий, работы. Но она лишь
декларирована, она не обозначена в широком действии, методической воле.
Несмотря на всю сложность внутренних политических и
социальных окрасок, есть черты, покрывающие одним настроением самые
различные группы и слои населения. Этим настроением заражены в
значительной степени и революционеры, и контрреволюционеры, попы и
атеисты, старики и юноши, рабочие и капиталисты, простой поденщик и
советский сановник.
Эта черта – раздумье, неверие, скептицизм, ожидание.
Даже партийные рамки, по-видимому, не способны обеззаразить широкие массы от этих настроений.
Как безумно мало людей, помешанных на одной
определенной организационной идее! О, как мало их, тех, которые способны
«долбить». Безумная чехарда перемен амплуа, положений с разными
подходами, заданиями продолжается. Только вчера еще он был председателем
треста, завтра он уже занят организацией труппы; сегодня он спец по
калориям, завтра заведует банями. Революционная эпоха требует, конечно,
скачки, но наступила эпоха отстоя, и универсализм превращается в
надоедливую паутину.
Время требует инициативы, находчивости,
распорядительности, а миллионы образованных, знающих, смышленых людей
пребывают в спячке; чтобы их заставить задуматься, воодушевиться, надо
чуть не обливать кипятком или во всяком случае составлять протокол.
Но всего тягостнее – скептицизм, неверие. Огромные
массы работников теперь пребывают в состоянии косного ожидания сторонних
неведомых сил. Они убеждены, что придет заграница и «даст»; придут
какие-то люди и «ох, и заработают». Чем пассивнее люди, тем больше у них
всяких ориентации на внешние силы. Бог теперь «отменен», но вместо бога
явилось ожидание урожая, который перевернет Россию и покроет лаком все
крестьянские лапти, божественное начало вкладывается во всякого
«иностранного представителя» (у которого главная контора в Риге, а
отделения в Нью-Йорке и Константинополе); считается признаком
политической зрелости вместо «Отче наш» говорить высоким стилем о
«солидных капиталах» Антанты и Америки.
Подавляющая масса интеллигенции оказалась
неприспособленной ни к темпу войны, ни к темпу революции, ни к темпу
нашего возрождения. Психология тихо мерцающего огонька провинциального
просветительства, мистического радикализма, земской, третье-элементской
неряшливости сказалась в эти годы мировых событий лишь как лень
обывателя, убаюканного тихим мерцанием домашних занавесочек и чеховских
«настроений».
И теперь, когда война и революция так зло надругались
над пацифистскими корнетами, мечтавшими о «небе в алмазах», они кончили
скепсисом.
Конечно, те, кто изо дня в день повторяет, что
«шапками закидаем», те – тоже ротозеи, те тоже Иванушки-дурачки, но
между этими двумя позами – провинциального самохвальства и философского
хныканья – есть третья, настоящая рабочая поза: неотступного труда и
веры.
Хныканье и скептицизм идут рядом с организационной и
бытовой неряшливостью. В разоренной бедной стране мы ведем себя так, как
будто земля стонет под тяжестью амбаров. Нам вовсе не некогда, мы не
спешим. При каждом вопросе, даже архислужебном, мы прежде всего даем
реплику: «а? что?». И первой мыслью является вовсе не действие, а
попытка отпарировать усилие и действие. «А может быть это и не надо», «А
если там скажут»… Словом, вместо простых слов: «слушаю», «да», «нет», –
целая философия; недаром у нас в России так много философов и
психологов. Быть может это обратная сторона пассивности,
неповоротливости. Быть может эта философская загруженность – просто
путанность, неряшливость мысли.
Бытовая неряшливость – наше главное зло. «Это мелочь,
это пустяк, это поверхностно – требовать, чтобы стол был чистый и бумаги
в порядке», говорят столичные, уездные и деревенские россияне, все
время разрешающие мировые вопросы. Каждая аккуратность и
требовательность– это «бюрократизм», говорят неисправимые декаденты, не
представляющие даже, что в Европе и Америке уже есть миллионная армия
бюрократов, работающая с точностью до минуты, что пролетариат и
заводская администрация входят и выходят в ворота тысячными толпами в
течение 5 минут, что вся трудовая Европа без гудков и звонков ложится
спать в 10 час, в 6 час. утра уже покупает газету и садится на рабочий
поезд.
Пора же, пора нам спохватиться! Пора создать
культурные бригады из тех немногих, что приемлют новый темп жизни, новую
четкость его шагов, незасоренные линии движений, которые умеют
превращать время в пространство и пространство во время. – Что случилось
у нас в России?
Пронесся военно-социальный смерч. С небывалой силой
разрушения. Но, к удивлению многих, он не только сохранил свой
организующий кратер, он стал обладать невероятным голосом призыва,
энергии, воли.
Требует, настаивает.
Конечно, оглушенные не слышат, обожженные лечатся, у
многих гноятся души. Есть много таких, которые не соразмерили прыжки,
вывихнули ноги и записываются в разряд успокоившихся старичков.
И все же ураган говорит, говорит.
На все эти девять тысяч верст от Петрограда до Владивостока он режет слова:
К ударам, к работе!
И есть уже люди, есть суровые работники новой эпохи,
сверлящие своим упрямством ржавые руины разрухи: они рассыпаны по всей
России, но лишь не выступили сыгранным хором.
Мы их видим.
Вот они.
Управляющий заводом, сумевший создать новый цех в годы упадка.
Мастер, стоявший на посту в мастерской изо дня в день, как капитан на рубке в шторм.
Рабочий или работница, пробивавшие своими руками и станком трудовой кавардак, как ледокол северные льды.
Строитель станции, работавший под смешки и хныканье кумушек.
Огородник, взрастивший в эти годы кукурузу в районе Москвы и помидоры в Вологодской губернии.
«Спецы» – далеко не коммунисты, но полюбившие новую Россию и новое государство и отдающие себя безо всяких задних мыслей.
Изобретатели, лаборанты, двигавшие науку с юношеской радостью.
Учителя и учительницы, жившие в холодных сараях на корке хлеба, но создавшие армию нового юношества.
Наконец, артисты театра и литературы, говорящие языком конструкций и напора.
Они – эти люди – и есть настоящий командный взвод нашей страны.
К невыстроенным толпам, к разбросанным колоннам народа они бросают жесткую речь:
– Долой панический ритм, от кампании к кампании, от
урожая к урожаю, от дождя к дождю, долой все недели чистоты, недели вши,
как в древних святцах, долой безверие, ржавчину психики, путаную ходьбу
и ротозейство.
К голой методике, тренировке, неотступной, как метроном.
Взять торжественный клокот народного пафоса, всю дерзость революции, пропаять их выверенным колебаньем, ровным нажимом.
И все это – в открытой воле, идущей сквозным маршрутом.
Курс на характеры, курс на активных строителей жизни,
Если их нет, их надо родить.
Всюду, на каком угодно месте России надо начать работать, надо брать жизнь приступом, осадой, осадой методической, упрямой.
Нет железа – делайте из дерева. Не просите и не ждите.
Нет носков, берите портянки, но свертывайте их на ноге артистически
аккуратно.
При усилии, или, вернее, при суровом насилии над
собой, можно, очутившись в лесу только с огнем, ножом и с полпудом
хлеба, развернуть через полгода настоящее хозяйство. Только надо
вдуматься на другой же день, как крепче устроить упорные колья для
костра, состряпать лопату, смастерить дом, набрать съедобных листьев,
ягод и кореньев и даже устроить аптеку.
Надо стать ловкими сыщиками жизни, уметь быстро ориентироваться и развертываться.
Надо взять богатый материал военного быта, где люди приучаются быть храбрыми, расторопными и волевыми.
Надо пробудить дух практического искательства, не
молиться ни на авось, ни на дождик, ни на дядюшек с Темзы, а непрестанно
вырубать фиксированный лозунг до полного его материального одеяния.
Неотступно. С передышками, но не отставая.
Все граждане необъятной страны, заводские работники, граждане полей, лесов, интеллигенты. Лучшие, отборные, сильные.
Идемте же на приступ. Жизнь надо перевернуть. Будемте
боевыми, настоящими культуртрегерами. Без тени сентиментализма, жертвы…
Идемте через пни, овраги, ржавые болота, спаленные поля – с суровой
решимостью новой культурной пехоты. И мы победим, мы выживем. Мы заразим
сытых, но анемичных, воскресим голодных, у них вздрогнут измочаленные
руки. Мы поставим же, наконец, на колеса эту телегу, которая зовется
Россией.
Надо вызвать особое движение, главным лозунгом
которого был бы труд, но труд с настроением непреклонной размеренности,
вызвать к жизни новых трудовых организаторов, ненавидящих малокровную
умозрительность доморощенных схем и влюбленных в практическую подвижность дела, граничащую с изобретательством.
Выпрямляйтесь, вставайте же всюду, вставайте с
орудиями, с теми, какие у вас в руках. Нет мотора – двигайте ногами, нет
плугов – копайте лопатой, нет карандаша – пишите углем или старым
кирпичом. Немедля – всякий замысел облекайте в материальную оболочку.
Теперь можно заражать народы только постройками,
только орудиями и только в крайнем случае голым словом, но и то
непременно категоричным, волевым, как шприц входящим в расслабленное
тело.
Стройте организации, объединяйтесь. И не пишите
длинных положений, инструкций и уставов. Называйте эти организации:
«Грабли», «Сапог», «Сено», «Мостовая», «Пропеченный хлеб», «Здоровая
книга», «Короткая фраза». Берите себе в товарищи тех, кто не
дискутирует, а репликой кроет два вечера прений, кто понимает вас с
полуслова, берите из тех, кто держится «смирно» и впился глазами в
грядущую победу.
Начинайте дела без ханжества, веселее, непременно
создайте материальный эффект с тем, что есть сейчас под руками.
Создадите – тогда из закоулков выходите на большие дороги, у вас
вырвется слово, команда, – к вам придут, и не за помощью, не за куском
хлеба, а придут как взбудораженные компаньоны вашего неумолимого марша.
Организуйтесь, будьте портативны. В жизни, как в
походе. Техники, рабочие, сплачивайтесь для дела. Если вас гнетет
казенная неповоротливость учреждений или грузность предприятий –
организуйтесь в свободные промышленные колонны и упрямо бейте неустанным
долотом воли.
Крестьяне, земледельцы, агрономы, на ограниченных
участках будьте смелыми робинзонами и заставьте землю вас слушаться,
независимо от матушки-засухи.
Военные работники – от командира до рядового – в
шеренги! Внесите вдохновенность в ваш строй и покажите, что в стране,
лишенной машин, вы – лучший механизм, заставляющий людей четко работать,
кратко, но понятно говорить, закалять характер. Сделайте армию
корпорацией настоящих тэйлористов с размеренным шагом, очерченным
движением, волевым жестом.
Профессора и учителя! Бросьте принципиальное
непротивленчество ваших трудовых школ. Рядом с беззаботной прогулкой
ребенка по истории культуры делайте ему принудительные прививки энергии и
работайте по педагогической инструкционной карточке. Как занимаются
культурой животных, так же надо заниматься культурой людей.
Врачи, фельдшера, акушерки! Рядом с вашей наукой о
лекарствах учите каждого пациента, учите всех здоровых – как надо
дышать, как надо спать, как научиться мало есть и в то же время хорошо
переваривать и быть сытым, научите каждого минимуму хирургии в своем
собственном организме.
Юноши, девушки, бегите из комнат, каморок, бегите из
тысячи ваших закопченных слащавостью и манерностью студий, бегите на
улицы, площади, поля, манежи и организуйте полчища бойскаутов и
всевобучи-стов, где ждет вас испытание в смелости, расторопности, где от
вас будут требовать гимнастической настороженности и ежеминутной
готовности к действию.
Взрослые граждане, выбитые из колеи интеллигенты, все
вы – батальоны нищих, ходящие с мешочками по городам, обыватели,
желающие все до одного стать торговцами, – вы провалитесь, вы сгниете,
если будете продолжать так дальше. Вы у черты рока. Беритесь, пробуйте
по-новому силы в новой России. Перемените еще раз ваше социальное
положение и, закрепив его, безоглядочно начинайте работать и вспахивать
наши равнины.
Равняйтесь же все на этот стиль.
К восстанию, настоящему вооруженному восстанию против тины апатии, ржавчины голода! Равнение быстрое.
Дискуссия в перерывах. Для полировки крови.
Всякий, кто примет это равнение, тот – маршевой солдат
страны, идущей к подъему… Всякий другой, кто не поднимет эти знамена,
всякий другой – лишь влюбленный в голодную берлогу лежака.
Так говорят и делают немногие упорные, что родились и
крепли в эти огненные годы. Их слова сказаны. Бьет час. Будем же
строиться!
МЫ НАУЧИЛИСЬ СИЛЬНО УДАРЯТЬ (ФРОНТ), ТЕПЕРЬ НАДО НАУЧИТЬСЯ МЕТОДИЧНО НАЖИМАТЬ
Народная выправка
Почти восемь лет прошло с начала мировой войны. Но это
не годы, это – пронесся век. В июле 1914 года наш материк сразу дал
сумасшедший вольтаж, а через месяц он был изрезан шеренгами, колоннами,
окопами и блиндажами.
Канонада, кажется, выворачивала Монбланы. Ученые,
писатели, попы, инженеры, рабочие, крестьяне – все заработали, как в
тифозной горячке. «Снарядов, снарядов!» – вопила пресса и гудел
телеграф. Около одного Вердена пушки выбросили столько металла, сколько
вся довоенная Россия добывала в течение года…
Под ружье встало сорок миллионов человек. А Европа и Америка готовили вторую сорокамиллионную смену…
Россия ответила революцией. И к удивлению многих
здесь, кроме пения марсельезы и красных флагов, пронеслось настоящее
черное знамя грязи, копоти, гражданской войны, голода, людоедства.
Революция вместо отдыха потребовала еще большего напряжения, она взывала к неистовству и бешенству ударов.
России выпало на долю испытать самые кошмарные маневры войны и самые неистовые маневры революции.
Историческое испытание этих восьми лет для нас обозначено рекордом смерти и рекордом голода.
История брала свой реванш. Нельзя в этот век,
рассчитанный, выверенный, сурово-методичный, продолжать нашу деревенскую
идиллию. Нельзя было дремать и жить от Пасхи до Пасхи, а после Пасхи –
«на родину в Рязанскую губернию».
Мы даже и забастовки наши проводили весной и летом. Зимой работали, а летом… борьба… вместе с побывкой на родину.
Между тем, хотели мы или не хотели, а революция прошла
под хозяйственным флагом и, сначала идя большим валом, от полосы к
полосе, все больше подходила к хозяйственной методичности, к «мелочи», к
«тихой сапе» и тренировке.
Революция экспериментально, почти лабораторно
доказала, что за стихийные подъемы и стихийные реакции в нынешние
времена придется расплачиваться катастрофой культуры.
И когда два года тому назад резко обозначился интерес к
научной организации труда, к «производственной пропаганде»,
«производственной идеологии» и потом также резко спал, это были те же
полосы «по-российски». Тут была и наша широкая ретивость, поскольку это
задело широкие массы, тут была и беспомощная оранжерейность, поскольку
об этих вещах заговорили нечесаные молодые люди и романтически
настроенные девицы.
Теперь со всем этим стало тихо, тихо до беспамятства.
Но все-таки здесь была догадка. Мы дошли уже до
границы, мы накануне новой эпохи, когда придется говорить не день, не
два, даже не года, а десятилетие, и не только говорить, а делать новую,
невиданную до сих пор культуру – культуру трудовую.
Это будет новое социальное движение, это будет стиль
наших заводов, наших казарм, школ, специальных обществ, народных
гуляний, театров, манифестаций. Оно потребует мобилизаций, потребует
своеобразного партизанства и, наконец, даст настоящую трудовую армию,
которая теперь просвечивает лишь дымкой исторического замысла.
Вот вкратце контуры этой грядущей культуры, которой должна венчаться наша революция.
I. Острая наблюдательность
Надо воспитать мелкую настороженность к жизни, к
самому обыденному ее проявлению, утопить эти разлагающие философские
обобщения. Вы идете по тротуару, а крестьянин идет болотной тропой:
посмотрите, не два ли разных типа ваших походок – прямая поступь
горожанина, рессорный шаг крестьянина; объясните – почему это и скажите,
какая походка приемлема для дальних походов. Подходите к станку.
Фиксируйте ваше внимание только на резце и стружке и сделайте то же
самое при тихом ходе. И так изо дня в день. Отчеканивайте ваши
впечатления. На завтра их фиксируйте, окрасьте их повторным, проверочным
наблюдением. Можно быть уверенным, что вы из наблюдений хотя бы над
криком торговок на базаре создадите особую науку или, во всяком случае,
самый базар построите с учетом всего, что на нем происходит. Наблюдению
надо учить всех школьников, всех спортсменов, всех солдат, всю рабочую
молодежь, всех рабочих и крестьян, всех граждан. И особенно наблюдению
работы с попыткой ее быстро передать, запомнить хотя бы в десятой части.
II. Любовь к трудовым орудиям
Что угодно: заводской резец, сверло, топор, молоток,
лопата, карандаш, цеп, удило – все это надо признать нашим человеческим
сокровищем. Культура орудия шла веками и тысячелетиями, ее создавала
стихийная инерция всего человечества. В наше время необходимо изучать
какой-нибудь плотницкий топор так же, как биологи изучают кровь, как
физики – закон магнетизма. В школах надо наблюдать за детьми, на каком
орудии останавливается их внимание, закрепить этот интерес и толкать к
изобретениям в этой области. Каждое маленькое изменение дает переворот в
обработочной технике. Очень распространена банальная мысль, что скоро
не нужны будут орудия, все станет делать машина. Но здесь обывательское
недоразумение. Ведь все орудия, все обработочные машины, это – интуиция
человеческого тела, человеческого организма. Если даже машина будет
триумфально торжествовать, то изучение примитивной инструментовки и
механики человеческого тела, может быть, станет еще более внимательным.
В настоящее время обработочные орудия мало любят. А в
заводах их ненавидят. И так безнадежно застыли в своей эволюции все эти
молотки, рубанки, топоры.
Надо создать в наше время целый культ орудий, создать серьезную новую науку о законах работы орудиями.
ЗНАЮЩИЙ, НО НЕ УМЕЮЩИЙ – ЭТО МЕХАНИЗМ БЕЗ ДВИГАТЕЛЯ
III. Школа трудовых движений
При современной культуре, особенно в России,
человеческий организм, находится в жалком положении. Им интересуются
главным образом врачи, или, вернее, лекаря, и интересуются по должности,
Так, много говорят о растрачивающихся силах, об экономии труда. Но ведь
первая наша задача состоит в том, чтобы заняться той великолепной
машиной, которая нам так близка – человеческим организмом. Эта машина
обладает роскошью механики – автоматизмом и быстротой включения. Ее ли
не изучать? В человеческом организме есть мотор, есть «передача», есть
амортизаторы, есть усовершенствованные тормоза, есть тончайшие
регуляторы, даже есть манометры. Все это требует изучения и
использования. Должна быть особая наука – биомеханика, которая может
культивироваться в изысканно-лабораторной обстановке, а может быть
поставлена и в любой домашней комнате на вольном воздухе, на площадке, в
любой мастерской. Эта наука может и не быть узко «трудовой», она должна
граничить со спортом, но спортом, где движения сильны, ловки и в то же
время воздушно легки, механически артистичны.
ТОВАРИЩИ! ВАМ НУЖНА ВОЛЯ, ОТВАГА И ВЫДЕРЖКА
IV. Искусство работать с наименьшей затратой силы
Количество пота, выделяемого при работе, часто говорит
не о том, что работа трудна, а о том, что именно нет культуры труда. Мы
часто работаем как дикари. Мы не совладали с простой вещью: как
установить удобное дыхание при работе; такая установка делается
спортсменами и борцами; она применена к чрезвычайно ограниченной части
балующегося человечества и не применена к работающим классам. Наше
дыхание очень часто не питает и не облегчает работу, оно препятствует
работе.
Мы страшные варвары в распределении наших усилий. Мы
«наваливаемся» на работу или уже просто «волыним». Надо приучиться к
легкому распределению наших усилий.
И как это ни странно, мы не умеем отдыхать. Можем ли
мы так лечь на кровать после работы, чтобы сразу отпустить все мышцы и
почувствовать, что весь корпус беспомощно проваливается вниз?
Необходимо провозгласить не только академическую, но бытовую, социальную науку об энергетике работника.
Почему, почему горы книг написаны о тепловой энергии, q
топках, котлах, паровых машинах, электричестве, антраците, белом угле,
электрификации и ничего не написано об энергетике работника?
Почему все заборы заклеены афишами о фарсах, а на
заводах нет ни на одной стене, ни на одном верстаке ни одной строчки,
как добывать и как расходовать живую человеческую энергию? И это в
стране, которая зовется рабоче-крестьянской!
V. Подбор характеров и настроений
Сортировка характеров, определение психологии
работающего человека и хотя бы приблизительный совет (правда, не
гадальческий), куда и как поставить человека, должны стать обязанностью
школ, военных частей и заводов. При такой постановке и кретин найдет
свое место, и сумасброд найдет подходящий бассейн.
Мы должны биться за создание особых графиков рабочих
настроений, создание особых кривых работы, создание особых
психологических приемов, как «входить» в работу.
Наконец, каждая профессия, каждая рабочая операция,
каждый трудовой прием должен иметь свое подходящее настроение, требовать
свой характер.
VI. Тренировка
Но вот где настоящая целина, где не ступала нога
ученого и практика. Хоть родить, да надо сделать эту науку о трудовых
учебных тренировках. Есть тренировка скрипача, танцора, акробата,
фехтовальщика, но нет самой главной тренировки – настоящего труда. Надо
распространить на все наши рабочие и крестьянские миллионы особые
тренировочные рецепты, – как тренировать, воспитывать, обучать
правильному удару, как обучаться быстро нажиму, как научиться
распределять давление. Во всем народе надо распространить дешевые
тренировочные модели трудовых упражнений. Если прежде «гимнастика
Мюллера» была в комнате барчука или любителя, тренировочные модели
должны быть не только в заводах, а в каждой крестьянской избе. И пусть
эта новая настоящая трудовая педагогика двинет народную культуру так же,
как двигала ее какая-нибудь прививка против эпидемических болезней,
VII. Экономные движения вещей и людей в пространстве
Нашу страну, глубоко деревенскую, захолустную, где
порой, кажется, пропадают целые уезды, где вдруг «открывают» стоверстные
незарегистрированные лесные участки, нашу страну надо огородить, надо
урбанизировать.
Кратчайшая линия, выигрыш пространства, законы
движений многих тел с разными скоростями и встречами по ограниченному
количеству линий, распланировка и расстановка на крохотном участке
сложного предприятия – вот кодекс новой инженерной науки о постройке
движений. Эту науку надо знать солдату, городскому голове, милиционеру,
швейцару, командиру, сельскому старосте, а не только строителю железных
дорог и телеграфному мастеру.
* * *
Вот комплекс той культуры, за которую надо биться
нашей стране. Если она не усвоит этот новый инженерный тон эпохи, если
снизу доверху не будет поставлено воспитание всего народа, если не будет
методически прививаться эта народная выправка, нас объедет горожанин
Европы и Америки, горожанин далеко уже не так развитый и знающий, но
ловко портативный и тренированный.
И как бы мы ни спорили о том строе, в котором теперь
живем, ясно одно: его социальное содержание требует новой культуры,
пропитанной работой, энергией, выдержкой.
РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКАЯ МОЛОДЕЖЬ! ДАВАЙ ВЫПРАВКУ ВО ВСЕМ: В РАБОТЕ, В УЧЕНЬЕ, В БОРЬБЕ
Электрификация и народная энергетика
Россия совершила величайшую социально-политическую
революцию. Она поразила весь мир небывалой мощью разрушения, но в
процессе этого разрушения она дала поразительные страхующие нормы,
которые гарантировали ее колоссальное богатство от всеобщего
беспардонного раздела: она выкинула лозунг коммунизма, который теперь
задним числом уже называют «военным коммунизмом». Вся Россия на девять
тысяч верст в длину, на две-три тысячи в ширину была объявлена
достоянием производящего класса. Как бы мы не представляли ближайшее
политическое развитие России, одно можно сказать, что
военно-коммунистический режим создал в России полосу всеобщей народной
охраны государственного достояния. И только теперь, когда жизнь начинает
принимать нормальную колею, только теперь видно, что разрушительные
тенденции нашей революции в корне отличались от Великой Французской
революции, которая вся прошла под знаком победы третьего сословия с его
лозунгом частной собственности. Итак, эпоха революционного разрушения
сама в себе находила силы для ограничения разрушительных тенденций. Но
все же Россия была бы социально и политически мертва, если бы она
остановилась на разрушении, хотя бы и приправленном
государственно-страховыми нормами.
Революция дала больше. Свой военно-разрушительный крик
она перевела в военно-защитный и выкинула лозунг индустриального
возрождения. Уже не один год, как оставшиеся живые силы только и говорят
о капитальном ремонте народного хозяйства; мало того: говорят о новой
технической базе, которую нужно подвести под грядущее возрождение
России.
Самым лучшим, самым вдохновенным словом, которое
всплыло, как новая скрижаль новой России – этим словом стала
электрификация. Как во всяком новом течении рядом с талантливыми
регентами появляется свой бездарный хор, – только немногие деловито и
серьезно приняли к исполнению это грандиозное задание, большинство же
хотя и аплодировало, но втайне хихикало и по мере сил даже портило дело.
Но все же это труднейшее дело идет, на его основе появилась уже целая
школа новых людей, совершенно невиданных в Западной Европе, людей самых
различных политических убеждений, которые серьезно работают над
воплощением в жизнь российской электрификации. Создано планирующее
государственное учреждение – Госплан, которое развивает свою плановую
работу «на основе электрификации».
Как бы ни превосходили нас западно-европейские и
американские страны своей технической работой и хозяйственным масштабом,
но все же в России есть счастливая особенность, которая может в
сравнительно непродолжительный период превратить мечту об электрификации
в самую осязательную жизнь. Мы – страна полукочевая,
полуцивилизованная. У нас есть народы, верящие в шаманов, и есть
интеллигенция, которая делает сенсации в Европе своими теориями; у нас
есть нетронутые тундры, но у нас же есть закованные в сталь участки
земли, которые могут конкурировать своей техникой с Америкой. Мы –
страна, не заржавевшая под прессом традиций, а наши огромные просторы и
постоянная переброска населения из одного района в другой создают
свежесть восприятия, незнакомую Западу, Мы многое пишем на голой доске.
Десять лет тому назад в Петрограде громыхала конка, а потом вдруг по
Садовой, по Невскому и по Каменно-Островскому помчался трамвай, перед
которым трамвай в Париже стал смешон и уродлив. Москву и Питер, Урал и
Сибирь затягивали со всех сторон болота, и вдруг в один прекрасный день,
как выстрел по небу, взвились фабричные трубы, и где прежде тонули
люди, там установлены станки, которые считаются редкостью в Америке и
Германии. Нужно ли напомнить, что во время войны Россия могла на самых
пустынных местах «нагрохать» такие корпуса, наставить такие станки, на
которые теперь иностранцы, слыхавшие о русских медведях, смотрят,
разинув рот. Мы счастливы тем, что еще не так окопались в камень и
железо, как Европа, счастливы тем, что не провели эту путанную мозаику
железных путей, а можем чертить Россию упрямо идущими магистралями,
точно покрываем ее меридианами и параллелями.
Представьте себе еще раз питерский трамвай, пришедший
после шутовской конки, наш телеграф, разбежавшийся своими столбами за
полярный круг, и будьте же потрясены тем дьявольским гвалтом, который
подымется, когда распластается по России электрификация. Она также
придет, – и она уже идет! – под причитанье старух и под хныканье
ханжей, – и перевернет Россию. Вот она! Представьте себе железного паука
с квадратным брюхом: Москва, Казань, Царицын, Юзово. От этого брюха
идут беспощадные лапы на Питер, на Мурман, на Екатеринбург, Челябинск,
Баку, Одессу и Киев. Паук сел на приготовленное для него гнездо: его
утроба впитала рассеянные раньше станции; паук их сжал, «кустовал» в
самом районе своего собственного чрева, он устроил питающие базы-заводы,
Закопав своими тенетами Европейскую Россию, он злой назойливостью уже
проецирует стальные и медные пути в Сибирь и Туркестан и покушается на
Камчатку. Каждый день его работы – это прорыв энергии, каждая ночь его
сторожевой службы – прорыв огня.
И она идет. К удивлению многих напуганных, с
ненасытной энергией взялась за электричество деревня. В 17-м году была
открыта только одна станция, в 21-м году число пахло сотней. Первыми
вестниками о железноэлектрическом походе выступили Шатура и Кашира и
выстраиваются в ногу с ними первой электрической бригадой станции:
Кизеловская, Тульская, Уткина Заводь, Волховская. Возводится фундамент и
строится для второй бригады: Нижегородской, Иваново-Вознесенской и двух
Свирских. Мобилизуются живые и материальные силы для трех колоссов:
Штеровки, Челябинской и Днепровской. Большим скрипом, неповоротливо, но
бесповоротно создаются кулаки-кусты: по четыре, по шесть станций
заковываются со всех сторон поясом электропередачи и дополняют новый
электрический концентр России. Радио-телеграфные установки и
радио-телеграфные заводы – изысканная гордость России – создают свои
мачты и башни в районах Питера, Москвы, Нижнего, Одессы и позволяют
браться за замыслы, робко проработанные в Европе. Электротехнические
заводы в районе Петрограда, Москвы, Нижнего, Харькова, Урала, Юга, – и
среди них есть новенькие, с иголочки, – месяц от месяца оживают и вновь
притягивают к себе и материальные и персональные силы. Они работают.
Только завзятые нытики, неисправимые ипохондрики или
мелкие спекулянты могут ругать электрификацию. Она уже не проект, она
идет и обещает перевернуть всю Россию; если она даже будет идти таким же
темпом, как теперь, если разбежавшиеся по селам народные массы вновь не
возвратятся в города, то и тогда через десять лет Россия будет страной,
вызывающе смотрящей на Америку, и лапы ее железного паука будут слышны
на другой стороне земного шара. Тяжба, которая происходит теперь то в
Лондоне, то в Генуе, то в Гааге, для многих была невинной словесной
дискуссией между чудаками-коммунистами и старичками-капиталистами, на
самом деле уже выросла в спор между энергетикой возрождающейся России и
энергетикой устоявшихся Европы и Америки.
* * *
Но электрификация – только одна полоса грядущего
возрождения России. Она неминуемо должна найти свой отклик в биологии
современного человека. Техно-энергетика должна идти рядом с
биоэнергетикой и, может быть, одна другую вызывать. Эти лозунги уже были
брошены, они несколько раз вдохновенно подхватывались, они мочалились,
выбрасывались, как хлам, и снова подхватывались со стихийной силой. Но
не сложился еще, еще не пришел генеральный план этой народной
энергетизации.
Жгучая проблема по-нашему строится так. Необходимо
объявить полосу, совершенно новую полосу выпрямления и тренировки
народной энергии. Электрификация России означает превращение
России-деревни в громадную Россию-город. Народ, на который рассчитана
электрификация, должен быть выпрямлен: его психология должна быть
урбанизирована. Тут дело идет не о грамотности, дело идет не о
просвещении, мы говорим не о песнях о сельских учителях, которые будто
бы победили Францию в 71-м году, – это теперь уже не подходит, это
теперь уже идиллично; мы говорим не об охране труда: здесь может быть
столько филантропически-дамских ошибок, сколько в обществах
покровительства животных. Проблема выпрямления народной психологии
представляется на наш взгляд в виде следующего комплекса идей.
Наш народ, немного мечтательный и размашисто-широкий,
надо приучить к бдительной наблюдательности, надо приобщить ему
способность твердо отчеканивать одно явление от другого, убить все
«философские» замашки, надо приучить его быть эмпириком на ограниченной
базе, а главное – твердо и микроскопически точно фиксировать все
наблюдения. Та патриотическая растяпость, которая характерна для всех
наших былин, анекдотов и художественной литературы, должна быть убита
бесповоротно, надо приучить народ зорко наблюдать и точно фиксировать.
Новый гражданин России только тогда будет достоин электрификации, только
тогда он ее не искарежит, если его глаз будет действовать как настоящий
механизм фотографической камеры. С раннего детства мы должны будем
воспитывать нашу новую молодежь в особых «лабораториях наблюдения»,
точно следить и точно фиксировать жизнь. Как будут называться эти новые
корпорации, которые будут выходить из таких лабораторий: патрули,
бойскауты, всевобучисты или просто «дежурные» современной цивилизации, –
это безразлично. Важно только то, что воспитать наблюдательность,
точный фиксаж и привычку к новому темпу – есть первая, неотступная наша
задача.
Электрификация, превращающая в движение все виды
потенциальной энергии, настойчиво требует создания особого типа
человека, человека-монтера, который весь полон идеями обработок,
технических настраиваний и приспособлений. Мы должны изобретательство
возвести в насущный элемент воспитания.
Электрификация есть высшее выражение машинизма. Это
уже не одна машина, это не комплекс машин, это даже не машина-завод, не
машина-город, это – машина-государство, а когда она будет
интернациональной, это в полном смысле машинизированный земной шар.
Здесь все растет под знаком машины. И, конечно, в унисон с этим новым
машинным мировоззрением нужно по-новому посмотреть на человека. Нужно
сделать, чтобы вдруг человечество открыло, что сам человек есть одна из
самых совершенных машин, какие только знает наша техника. Но это не все.
Нужно сделать второе открытие: признать, что технический прогресс этой
машины беспределен. Надо бросить в обращение особую науку и через тысячу
профессоров сделать ее популярной, национальной наукой. Эта наука –
биомеханика. Трудовое человеческое движение есть сочетание линий, точек,
углов, тяжестей, работающих с определенным допуском, с привычным
коэффициентом полезного действия. Человеческий организм знает свою
статику и кинематику, он постоянно выбрасывает новые сочетания движений,
он – постоянный источник обработочной интуиции.
Мы должны заняться энергетикой человеческого
механизма. В этот век, когда существуют хроноскопы, показывающие
десятитысячную секунды, когда существуют амперметры и вольтметры, мы
должны будем «метрировать» человеческую энергию. Наука о питании
работающего организма должна быть такой же точной наукой, как тепловые
науки, как наука о питании паровой Машины, о питании электрического
мотора; расход человеческой энергии должен быть инструментально измерен
до тысячных малой калории, а регулирование работы человеческого
организма должно быть построено на системе карбюраторов, питающих
тепловые машины. Здесь не должно быть ничего священного. Здесь должна
быть сплошная революция. В этой области нужен такой же революционный
призыв к ученым биологам, какой сделала власть по отношению к инженерам и
экономистам в вопросе электрификации.
* * *
Грядущее торжество электрификации требует особого
психологического подбора, требует особых настраиваний, которые незнакомы
современной эпохе. Прикладная психология уже вышла на широкую дорогу
соприкосновения с жизнью: как за границей, так и в России мы уже имеем
попытки научно поставленных психологических подборов людей. Теперь так
мало людей, иссякла интеллигенция, измочалился обыватель,
деклассировался народ, теперь нужна тщательно поставленная
психологическая сортировка. Эпоха наша критическая, дерзостная,
требующая веры, суровости, смелости, требующая особых натянутых нервов,
добывающих это натяжение автоматически, – эта эпоха требует тщательного
подбора лиц. Было бы непростительно брать на ответственные посты людей
только потому, что он профессор, или только потому, что он называется
коммунистом; нужно этих людей проводить по крайней мере через
полугодовой стаж, где бы за ними тщательно наблюдали и записывали их
психологические реакции, инструментально измеряли их и выдавали бы
психологические паспорта.
Рутину надо разбивать дальше. Тот непроходимый склад
литературы, который известен под именем педагогики, в том числе и
трудовой, эти плотины предрассудков, связанные с воспитанием, где во имя
человеческой свободы и личности мы выпускаем зевак и дикарей, – все это
необходимо прорвать. Ведь все же знают: чтобы человеку сделаться
танцором, его надо учить с шестилетнего возраста, чтобы быть
акробатом, – тоже; все знают, что спортивная тренировка делает чудеса. И
все же система современного воспитания, хотя бы оно и называлось
трудовым, поставлена в высшей степени зевачески и трусливо. Новая эпоха
требует создания нервно-закаленного, физически-крепкого, безумно-гибкого
поколения. Это достижимо только созданием системы тонко-разработанных
тренировок. Человек, несомненно, должен дать чудеса. До сих пор он –
грубейшая необработанная глыба. Любой заяц у клоуна Дурова относительно
выше в смысле своей тренировки, чем современный человек. А ведь Дуров не
позволяет ни битья, ни грубости, он действует только точно рассчитанной
системой. Мы человека до сих пор не брали в работу. Чтобы сделать
скрипача-музыканта, мы долго работаем над механикой его кистевых
сочленений, он выдерживает продолжительный искус биомеханической
тренировки. А между тем, до сих пор ни в одном заводе и ни в одной
профессиональной школе нет особого курса биомеханических тренировок той
работы, которую исполняет рабочий. Мы тут со всех сторон запутаны
истрепанным мочалом охрано-трудческих, полицейских и обывательских идей.
Учить работать по системам тренировок, может быть, надо не с 14 и 16
лет, как позволяет теперь закон, а может быть, с 2-х лет, хотя бы строя
особые системы игр на этом принципе.
Но где наиболее тяжко будет пробивать рутину
предрассудков, это – в организационной области. Наша лапотная страна,
где еще не ходят, а бродят, психологически настроена против точных
организационных идей. Но, может быть, именно здесь, в нашей девственной
стране, возможно действовать с наибольшей революционностью. Железная
дорога, проведенная через нашу Азию, сразу прямит все болотные тропы.
Электрификация, нанесенная на болото, заставляет забывать о кочках. И,
может быть, именно в России будет разбита прежде, чем в других странах,
идиллическая картина круглого города-сада и будут спроецированы
города-магистрали.
Вот семь линий, из которых должны быть сконструированы
принципы народной энергетики в унисон электрификации России. Они суть;
наблюдение и фиксация, инструментировка, биомеханика, биоэнергетика,
психо-техника, тренировочная педагогика и социальная инженерия.
* * *
В предчувствии этого нового мира мы создаем в Москве Центральный Институт Труда, который
хочет одновременно с технической проблемой электрификации России
энергетизировать человека. Здесь далеко не то, о чем говорил Тэйлор; он
разрешал лишь или технологическую или административно-организационную
проблему. Мы же хотим биться за новую культуру, которая была бы достойна
грядущей электрификации. Те семь лабораторий, которые сейчас развернуты
в Институте Труда и которые отвечают поставленным выше проблемам,
должны быть также признаны новой Россией, как признаны ее планы
электрификации России, и работа Института должна находиться под таким же
строгим, фиксированным вниманием власти, как и электрификация.
Только не надо забывать, что идея народной энергетики –
это несравненно более трудная задача, чем электрификация. В
электрификации, ее технической и организационной части, собственно
говоря, все решено; различного рода новшества будут уже включаться в
готовую выработанную систему. Пожалуй, что здесь единственное
затруднение – это колоссальные средства, деньги, и уже на втором плане
недостаток людского материала; но деньги сделают и людей. В народной же
энергетике надо создавать еще самые основы, стараясь в то же время не
быть эклектиком, а революционером; здесь совершенно нет людей, здесь
есть износившиеся популяризаторы. И все же это дело надо поднимать,
поднимать надо, несмотря на тысячи препятствий и на миллион
предрассудков.
Не надо думать, что связь идеи электрификации России с
идеями народной энергетики– связь случайная или чисто
рационалистическая. Электричество, электротехника, электропромышленность
– это наиболее передовая индустриальная сила, которая фатально требует
нового человека. Немудрено, что именно электротехническая промышленность
как в Германии, так и в Америке была как раз той индустрией, которая
наряду со своими чисто прикладными цехами создала особые
научно-изыскательные учреждения (бюро изысканий), которые начинают
конкурировать с правительственными университетами. Эти бюро состоят из
громадного количества лабораторий, в которых работают инженеры,
профессора, техники, химики, ассистенты-изыскатели, большое количество
машинистов, монтеров и служителей. Здесь научно-изыскательная работа
построена по принципу операционно-заводской работы, где одна
научно-исследовательская операция переходит из комнаты в комнату, из
лаборатории в лабораторию, как на заводах из черновых цехов в
отделочные, как от станка к станку. Укажем на такие колоссы, как
лаборатория Всеобщей Электрической Компании в Шенектеди (Нью-Йорк), бюро
и лаборатории компании Вестингауза, бюро и лаборатории Западной
Электрической Компании в Америке, большие лаборатории Сименса и А. Е. G.
в Германии. В этих лабораториях поражают их величайшая
экспериментальная точность и богатство оборудования. Чтобы дать
представление вообще, как широко развертывается научно-изыскательная
деятельность промышленных предприятий, укажем, что в Америке только
средствами частной инициативы израсходовано на эти учреждения в 1921
году 20 миллионов долларов.
Все новые идеи, связанные с трудоведением, находят
себе очень быстрый спрос и практическое применение тоже в
электротехнических предприятиях. В Германии электротехнические фирмы не
только применяют принципы научной организации труда в том духе, как это
ставил Тэйлор, но и делают попытки практического применения последних
достижений в области трудовой психологии. Почти конкурируя друг с
другом, действуют в этом направлении Всеобщая Компания Электричества,
Сименс и Гальске, Сименс-Шуккерт. Все новые и смелые экспериментаторы в
области труда обращаются прежде всего к этим электротехническим
колоссам.
Характерно, что и у нас в России восприимчивость
электротехнической промышленности к идеям рациональной организации труда
сказалась с особой силой. Мы не будем перечислять всех предприятий, на
которых делались попытки введения научной организации, укажем лишь на
те, где и до сих пор не прерывается эта работа. Харьковский завод, бывш.
ВЭК, начиная с 1918-го года, развил огромную энергию и имел даже особое
руководящее учреждение, состоящее из видной заграничной профессуры,
крупных цеховых инженеров и великолепных мастеров, которое занималось
нормализацией документов, инструментов и деталей, произвело обследование
и паспортирование станков и, наконец, разработало особую систему
трудовых квалификаций. Аналогичная работа производилась на заводе
Всеобщей Компании в Москве. Упомянем еще радиотелеграфный завод в
Москве, где, может быть, не так систематически, но все же упорно
вводятся принципы научной организации, и, наконец, укажем на завод
«Искромет», значившийся в Главэлектро.
В настоящее время мы можем констатировать редкое
единодушие среди работников электротехнической промышленности всех
ступеней, начиная с профессуры и кончая мастерами, открыто признающих
необходимость постановки научной организации труда. Наиболее
демонстративным показателем этого признания мы считаем знаменательную
встречу Центрального Института Труда с Центральным Электротехническим
Советом Республики в стенах Института. Электротехнический Совет,
состоящий из представителей московской и петроградской профессуры,
виднейших электропромышленных деятелей, признал желательным, чтобы ЦИТ
взял на себя опытную постановку организации труда в одном или нескольких
предприятиях Главэлектро по соглашению с последним, и содействовать
этим начинаниям ЦИТа. Эту резолюцию мы считаем контактной, прекрасно
подкрепляющей нашу идею о связи электрификации с народной энергетикой.
Мы теперь считаем, что идея народной энергетики,
осуществляемая ЦИТом, нашла своего материального носителя в лице тех
грандиозных установок, которые связаны с электрификацией России. В
настоящее время мы уже не дон-кихоты-пропагандисты, мы – особый цех
завода, который называется новой Россией.
ВСЯКОЕ ДЕЛО, ЗА КОТОРОЕ ВЫ БЕРЕТЕСЬ, ТРЕБУЕТ: ИСПОЛНИТЕЛЬНОСТИ, ДИСЦИПЛИНЫ, ИНИЦИАТИВЫ
ВАША ИНИЦИАТИВА БУДЕТ ВСТРЕЧЕНА БОЛЬШИМ ДОВЕРИЕМ, ЕСЛИ ВЫ НАЧНЕТЕ С ИСПОЛНИТЕЛЬНОСТИ И ДИСЦИПЛИНЫ
Тренаж
От горячих споров об образовании, воспитании и культуре мы подходим к тренажу.
Культура – это сумма привычек народа, его уменье трудиться, сумма его обработочных возможностей…
Мы – страна, лишенная традиций. Это наше счастье и
наше несчастье. Перед нами открыты бескрайние возможности; за нашей
спиной нет ранца с традициями. Нас не давит устойчивость культуры, как
она давит англичанина или даже американца, но, с другой стороны, мы
должны быть подвержены бесчисленным культурным поветриям, нас могут
бесконечно изнашивать экспромтные кампании, мы часто бываем осуждены
жить, как в бесконечной «смене вех».
Период революционного штурма кончился. Надо строить.
Надо поставить на очередь создание элементарных культурных привычек, без
которых невозможно делать прочную, новую жизнь. Россия теперь не
бивуак. Россия вступила в полосу работы. Хорошо работают те, кто прошел
стадию тренажа или принимает его по наследству.
Прежде всего, нам необходим элементарный физический
тренаж. Наша физическая жизнь внешне проявляется в движениях. Мы должны
биться за создание особой пластики движений. Эта наука до сих пор была
рассыпана на всем историческом протяжении человечества; у различных
народов она принимала самые разнообразные формы. Теперь мы можем
использовать весь богатый исторический материал, который дали нам армия,
спорт, ремесло, и создать экономные нормали движений. Словом, мы должны
создать бытовую биомеханику. Каждый гражданин и особенно тот, кто
учится в школе, в университете, проходит ряды армии, – все должны пройти
искус экономных и ловких движений. Можно было бы даже не составлять
новых учебников, новых руководств, в использовать богатый
материал военных уставов, спортивных обществ, современных игр и сделать
прохождение всего этого обязательным курсом во всех школах и казармах.
Надо научиться владеть своим телом, надо ликвидировать стихийную,
физическую распущенность, когда все тело не работает, а беспомощно
гуляет. Говоря проще, нам нужно создавать породу фартовых людей, которые
владеют главными видами движений.
Конечно, система общих движений должна быть осложнена
специфическими трудовыми движениями. Нам надо добиться, чтобы молодые
люди новой России сдавали особый экзамен движений и особенно движений
трудовых. Если человек не калека, то он должен сдать экзамен по двум
типам движений – по ударным и нажимным. Надо уметь правильно ударять,
надо уметь правильно нажимать. Удар – это трудовое движение, в большей
своей части проводимое вне обрабатываемого предмета, движение быстрое,
резкое; нажим – это движение, все время приводимое в соприкосновение с
обрабатываемым предметом, движение плавное.
Удар – это по преимуществу экзамен силовой нагрузки,
соединенной с ловкостью. Нажим – это экзамен тончайшего
перераспределения усилий.
Можно было бы не требовать, чтобы человек знал
обязательно какое-нибудь ремесло, но обязательно нужно требовать, чтобы
каждый гражданин точно владел двумя основными проявлениями работы –
ударом и нажимом.
Создание пластики движений должно быть дополнено
умением ухаживать за собой, за своим телом. Пора отнять у врачей
привилегию быть оракулами по поводу малейшего инцидента в нашем
организме. Не забудем, что в Западной Европе скорую помощь на заводе
подает чернорабочий, который выдает инструмент; он подает ее быстро, не
дожидаясь врача. В понятие физической культуры должно входить уменье
питаться, не много, но сытно, с регулировкой расписаний пищи, даже в
пределах самых беднейших возможностей, усиливая или уменьшая количество
соли, черного хлеба и воды. Наше стихийное жранье, наше желание есть
всегда как-будто за стойкой в трактире надо ликвидировать и заменить
настоящим мещанским обедом на зло всем проповедникам российского
босячества. Мы выдвигаем дальше идею тренажа дыхания, того тренажа,
который известен тысячам наших спортсменов и которого, к сожалению, не
знают наши пролетарии и наши студенты.
Быть может, все это надо дополнить особым режимом
поведения, который способствует правильному обмену веществ в организме.
Тут опять-таки надо провозгласить и реабилитировать так красиво
выруганное мещанство, которое в определенный час встает, в определенный
час ложится, открывает форточки и хотя бы на пять минут принимает воздух
у открытого окна (il prend de l'air).
Переходим теперь к психологическому тренажу.
Чисто психологические качества, которые нам прежде
всего необходимы, – это скорость реакций и автоматизм работы. Можно
вести научные споры, поддается ли тренировке скорость реакции, но, во
всяком случае, состояние психологической настороженности, отсутствие
растяпанности, готовность немедленно категорически ответить кратко на
вопрос – эти качества нам необходимы дозарезу. Психологическая
распущенность у нас часто прикрывается философской фразой, путанной
силлогической нагрузкой, при которой абсолютно невозможно установить –
да или нет, или оба вместе. В психологическом отношении у нас всюду
такая же претензия на оригинальность, как, например, нечесанные головы у
страстно убежденных революционеров. Надо поставить себе за правило, что
от человека можно не требовать оригинальности, но требовать от него
минимума автоматизма необходимо. Люди, которые возражают против
автоматизации, это – чудаки, с которыми надо разговаривать на эти темы
как раз в тот момент, когда они с открытым ртом попадаются под колеса
трамвая. Трудовая тренировка предполагает большое терпение и даже
суровость. Размагниченная проповедь самодеятельности, эти постоянные
потуги на творчество тех людей, которые не имеют терпения провести одну и
ту же мысль в нескольких направлениях, – вредны и реакционны. При
тренировке возможны не только радостное настроение, не только так
называемый непосредственный интерес, но прямое насилие над нашей
собственной природой, которая вся протестует против системы и
регулярности. Только дикарь или только ребенок может проявлять
непосредственный интерес при работе или при игре. Для культурного
человека не может быть интересен каждый атом его работы. Надо приучаться
работать тогда, когда не хочется, тренироваться тогда, когда «нет
настроения». Ориентация на настроение, ориентация на постоянную
заинтересованность детей и взрослых, ориентация, так популярная среди
педагогов трудовой школы, – неизбежно ведет к культурному развалу.
Конечно, нельзя проповедывать телесных наказаний, но, во всяком случае,
надо без колебаний ставить суровый терпеливый тренаж, не чуждый и
принуждения.
Психологический тренаж непосредственно переходит в
тренаж организационный, и первый экзамен организационного тренажа и
должен быть, конечно, не планирующая или даже распорядительная работа, а
исполнительная. Так прямо и скажем – «послушание». Здесь будет
проверена скорость реакции, автоматизм и способность воспринимать
рабочее настроение, в котором, по возможности бы, отсутствовала всякая
случайная домашняя лирика. Даже людям, которые кончили высшее
образование, надо давать задачу на быструю распланировку стола,
составление комнаты, розыск телефонов, нахождение адресов без дальних
объяснений. Это будут все упражнения в пространстве. Дальше пойдут
упражнения во времени. Ни одного поручения без срока, ни одного задания
без измерения, и только тогда, когда данный субъект пройдет суровую
школу организационно-исполнительной тренировки, только тогда можно будет
его допускать к распорядительным, а тем более к планирующим функциям. И
поверьте, что теперь гораздо труднее сделать личного секретаря у
какого-либо начальника отдела, чем, например, назначить нового
председателя исполкома.
На основании всего этого должна сложиться особая наука
– педагогика тренировки. Она строится кропотливо и мелочно. В ней все
рассчитано и учтено. В педагогике тренировки можно наметить три стадии:
общая гимнастика, имитация работы и, наконец, настоящая работа.
Гимнастика– это шлифовка отдельных элементов работы, как раз тех
физических и психологических движений, которые можно вынести за скобки
из бесчисленного множества комплексов работы. Пусть не проявляют особой
нервности и торопливости, чтобы поскорее взяться за натуральную работу.
Это не расчетливо. Это будет дорогостоящий брак. Гимнастика– это чистая
техника движений, в которой может и не быть элементов бытовой
необходимости, но только она, именно она, есть школа настоящей
тренировки. Имитационное упражнение имеет целью приучить человека к
нагрузке. И тогда, когда мы дойдем до настоящих натуральных операций, их
надо закреплять самым настойчивым, неотступным тренажом для того, чтобы
достигнуть голого автоматизма работы.
ПРИУЧИСЬ ТОЧНО ИСПОЛНЯТЬ – ЛЕГЧЕ НАУЧИШЬСЯ РАСПОРЯЖАТЬСЯ
СИСТЕМАТИЧЕСКАЯ ТРЕНИРОВКА УКОРОТИТ ВРЕМЯ ОБУЧЕНИЯ ТРУДУ, А САМЫЙ ТРУД СДЕЛАЕТ БОЛЕЕ ЛЕГКИМ
Тренировка и есть то, что предрешает автоматизм, и
даже больше, что предрешает автоматизм социальный. Этот социальный
автоматизм является залогом цельности и нерушимости человеческой
культуры в тот момент, когда рушатся ее материальные опоры. Вопросы
социальной дисциплины, вопросы темпа, налаженного функционирования
общества, конечно, решаются этим социальным автоматизмом. Вопрос
действительного осуществления социализма, коммунизма в значительной
степени состоит в том, чтобы накопить такую сумму тренажного капитала,
при котором не нужны были бы советские сильно действующие средства.
В тренаж мы уперлись.
Восстание культуры
Монтеры!
Вот вам выжженная страна.
У вас в сумме два гвоздя и камень.
Имея это, – воздвигните город!
I. Элементы новой воли
Молодая страна с непроходимым пластом тайги, с
четырехсоттысячеверстными реками, с бескрайними равнинами, по которым на
бешеных ходулях мчатся бураны, страна, чуть вышедшая из стадии
кочевья, – европо-азиатская громада, – Россия, где по уши завяз и чуть
не утонул в болоте Петр I, – эта страна издавна звала к гигантскому
революционному жесту.
Галерея больших людей шла, отмеривая столетия, зарева
восстаний маячили народу, пока, наконец, зенитным огнем не испепелила
величайшая из всех революций трусливую хлюпость зевак и созерцателей.
Вдохновленная революцией власть, подлинное дитя
социального восстания, должна поставить задачу – как обрабатывать эти
восставшие массы, как сообщить им новую науку быстрой самообработки.
Чтобы не только победить. А побеждать непрерывно.
Что же бросать в массы?
Какие обработочные методы и какие элементы обработок?
– Прежде всего сила.
Сила без кавычек, самая настоящая, элементарная, физическая сила.
Долго, слишком долго жили в ханжеском отрицании силы.
Сила должна быть элементом всего социально-культурного
движения. Ее надо реабилитировать, делать, воспитывать, поощрять. Пусть
все массы научатся ощущать силу, дышать этой силой, знать ее грубый
восторг.
Сила должна создавать работу.
Методическая работа мускулатуры, наука отдыха, наука
рабочей мобилизации, моментальной иммобилизации, работа изолированным
участком, работа, проведенная в порядке уплотнения функций.
Ловкость – вот что должно быть наиважнейшей
идеей культуры. Ловкость это – искусство конструировать движения,
искусство, которое поддается практически беспредельному успеху,
теоретически обрабатывается до микроскопической точности.
Если силу мы можем трактовать, как преимущественно
физиологическую функцию, работу – как физиологию, осложненную
психологией (искусство регулирования движений), то ловкость – это
динамическая психология, самое важное качество века, в котором выступают
классы, желающие не умирать, а биться.
Из всех этих элементов вырастает совершенно неизбежно храбрость.
Нанесение удара, при котором надо преодолеть
нерешительность, проведение движения с уверенностью за каждый атом
работы, чеканная меткость – социальная уверенность класса, сделавшего
революцию. Далее мы отмечаем зоркость, следопытство, как
результат долгих социально-политических упражнений и стратегических
хитростей, битв. Зоркость необходима простая, незамаскированная, такая,
какая есть у дикаря или у европейца, воспитанного в бойскаутизме.
И, конечно, недостаточно быть силачом и ловкачом, надо в наше время иметь качество монтера, человека,
способного быстро собирать, монтировать, конструировать, изобретать,
быть молниеносно находчивым, обладать запасом житейски-необходимой
фантазии и подкованной памяти.
Все эти качества создают организационную сноровку, расчетливость.
Это не та сноровка и расчетливость, которую знает
европеец или американец. Нет, это нечто высшее. Там эти качества
воспитались в обстановке экономической борьбы на фоне известных
отстоявшихся норм. У нас идет экономическая борьба, требующая ежеминутно
новых ориентировок, ибо эволюция форм и организаций безостановочна.
Надо создавать армии физических, психологических и организационных силачей.
По этим линиям надо воспитывать, тренировать, надо делать подборы работников культуры.
Набор этих армий должны дать социальные низы, главным образом рабочая молодежь, которой надо кинуть декларацию: будь смелей, стреляй дальше, в самые запретные дали!
II. В какой же форме?
В форме новой своеобразной робинзонады. Мы должны быть
колонизаторами своей собственной страны. Мы, – конечно, нас небольшая
кучка в аграрном пустыре, – автоколонизаторы.
У нас есть превосходная свежесть идей, мы молоды, но у
нас нет материального могущества Запада и Америки, закованных в
блиндажи, рельсы и швеллера. Но жить нам надо. Нам надо воскреснуть,
поднять к небывалой жизни огромный материковый пласт. И еще больше. К
нам явно тяготеют азиатские народы. Они нас считают испытанными
забияками в борьбе с империалистическими Плюшкиными. Мы – вожаки
огромной миллиардной массы людей Европы и Азии.
И в то же время мы находимся в неслыханной схватке с технически-вооруженным культурным врагом – Европой и Америкой,
Они уверены, что нас раздавят. Их уверенность растет.
Надо призвать на помощь то, что мы можем иметь: силу,
работу, ловкость, храбрость, зоркость, организационную сноровку. Надо
взять на магниты революционные низы.
И надо постараться, даже не имея технических
материальных запасов, с этими качествами разрешить нашу культурную
проблему. Именно так, а не иначе теперь стоит вопрос. Самое рождение
техники мы должны поставить в зависимость от работы перечисленных выше
качеств.
В Европе и Америке есть явления, штрихи, которые
позволяют нам реальнее представить организационное выражение тех
качеств, о которых мы говорили выше.
Прежде всего спорт.
Можно не спорить о его формах, но лишь признать, что
он обязателен как элементарная грамотность. Десятитысячные толпы должны
смотреть на выставки тела, энергии, ловкости и мужества. Цирки, бега,
состязания, игры, борьба, жонглерство – все это надо принять без
благочестивых идейных прений с православным душком.
Бойскаутизм. Потрясающая идея юных робинзонов,
изобретателей, суровых игроков и подвижников, бойскаутизм родился как
синтез европейской культуры с колониальным дикарством. Его надо взять
весь целиком, кроме ханжески-патриотических и поповских элементов.
Интерес к примитиву, к обыденному. Этому надо
поучиться и у Германии (безмоторные аэропланы) и у Америки (упрощение
производства), но настоящий пафос этого интереса надо создать у нас.
Молоток, клещи, колесо, карандаш, спичка, полено – все это надо
заставить изучить с точки зрения открытия в них сенсаций, о которых
обыватель и не подозревает.
Нам надо создавать особых «дельцов» культуры, не
этих писателей популярных компиляций об идеях, которыми наполнены
теперь магазины, а талантливых творцов-монтеров практических систем по
всем линиям культуры.
Любовь к труду, к конструктивной легкости физической работы, работы опрятной, артистичной.
Дело ведь идет о перевороте. Дело идет о невиданном
новом пласте культуры. Дело в том, чтобы каждый гражданин-ребенок или
даже гражданин-юноша своевременно прошел (поступил он в школу, или нет,
это все равно) особый «призыв» к труду, аналогично воинской повинности.
Его надо окунуть в систему тонко разработанного тренажа. Надо создать
общеобразовательную подготовку, имея которую каждый подросток мог бы
быстро овладеть любой профессией.
Эта наука будет иметь целый ряд новых дисциплин,
невиданных, неслыханных, но крайне простых и в то же время
культурно-революционных.
Надо научиться ловко, сильно и метко ударять, пройти
науку удара. Несомненно, появятся талантливые рабочие и профессора,
которые напишут на эту тему интересные книги. Надо научиться нажимать;
воспитать мускулатуру и психику для тонких нажимных обработок. Далее
пойдут методы вращений, подъемов, натяжений, переносок на большие
дистанции, передвижений, подач и, наконец, микроподач.
Мы увидим тогда, как совершенно естественно образуется социальный подбор: будут
создаваться бригады ударщиков, нажимников, приплотщиков, монтеров;
сорганизуются отделения конструкторов, микро-моторников и проч. Вот
тут-то и родится спасающий нас интерес к примитиву, пустяку, из которого
можно делать чудеса. Мы тогда-то создадим массовый институт ратников
культуры. У каждого ратника должно быть свое оружие, свой ранец, свой несессер культуры.
В этом чудесном ларце, может быть, будет много
инструментов, может быть, – целый мир приспособлений, но они сложены в
такой уплотненный технический погребец, что будут не больше маленькой
корзинки. А могут быть и другие виды несессера. В них будет мало, до
безумия мало приспособлений, но в то же время «тысяча и один» способ
монтажа. Может быть, – две спички, один камень, палка и все.
Ратник воспитан. Он так стренирован, что моментально
может усвоить мобилизационно-психологическое состояние, встать в
«смирно» и заработать. Ратник – изысканный комфортный пионер. Он сделает
из соломы и земли шалаш и так в нем развернет работу, что шалашу
позавидуют мастерские и заводы.
Ратники могут работать партиями. Они могут
странствовать. Они могут быть колонизаторами, они могут смонтировать
кареты скорой культурной помощи, вагоны помощи, шатры помощи, котомки
помощи… Их можно в известный момент рассыпать по улицам, городам. И
улицы должны быть культурно завоеваны, сначала демонстративно, затем
прочнее, солиднее.
Ратники должны знать свою культурную «тревогу». По
газетному аншлагу, по условной фразе в депеше они должны встать и
мчаться для подачи культурной помощи.
III. База
Хочется утверждать со всей решительностью и резкостью,
что у нас уже бродят дрожжи этих идей, стимулов и жестов. Но они не
спаяны, они ждут конструкторов.
Разве наши юношеские организации не имеют уже эти
бациллы? Утверждаем, что да, но в них не хватает твердой ориентации на
катехизис трудовых и организационных приемов.
Напрасно, однако, думать, что это единственная
организация, которую надо иметь в виду, как аппарат воздействия и форму
выражения набросанных здесь идей. Вот их пересчет.
Прежде всего семья не должна оставаться вне
поля зрения. Надо учесть вдохновенную интуицию Монтессори, утонченный
экспериментализм психологов-специалистов по детскому воспитанию, хотя бы
ворваться в мир детских игрушек и создать чудеса монтажа для малюток,
чудеса дешевые, неожиданно-обиходные. Это – одна из форм втягивания
семьи.
Конечно, школа, самая элементарная, начиная с
детских садов, кончая рабфаками и вузами, она вся должна быть захвачена
культурным ратничеством. Здесь только надо бы резче разделить
пространственные и временные участки воздействия на учащихся от их
свободной самодеятельности.
Союз молодежи должен быть пронизан, пропитан,
стренирован до мелочей в духе культурного ратничества. Полмиллиона
молодежи, полумиллион, шествующий по России с несессером культуры! К
нему примыкает вееобуч, рядом с ним – бойскауты и всех видов спорт, все эти организации – готовые формы для культурных разводок.
С этой точки зрения надо пересмотреть все созданные
революцией организации, и даже такая, казалось бы, близкая этому
культурному ратничеству организация, как фабзавуч, должна быть поставлена «под ранец», она должна вводить в заводы принцип
подвижной портативности. Пожилых рабочих перевоспитывать трудно,
молодняк фабзавуча можно быстро приспособить. На наших фабриках и
заводах должны быть созданы особые культурные полосы, которые бы
фиксировали не только культурно-просветительную работу, а настоящую
культуру труда. Такие цеха, как котельный (удары), инструментальный
(нажимы), приспособительные и ремонтные (монтаж), должны быть
оранжереями труда, мастерского жеста, организационной подвижности.
И разве так нелепа в нашей революционной стране идея трудового чемпионата, когда
будет венчаться наградой тонко проведенная трудовая операция перед
тысячью глаз профессионально-искушенных рабочих? В этом чемпионате могут
быть величайшие открытия физиологического, технического и
организационного характера.
Если мы будем ловко владеть нашим шприцем для
культурных вспрыскиваний, то все формы нашей организационно-социальной
жизни будут годны для работы.
Обратим внимание на армию, в которой идея
культурно-трудового несессера встретит отклик, даже если смотреть на
солдата лишь как на субъекта боя. Бить, поражать этот воин будет лучше,
если он одновременно имеет у себя и «ранец фронта» (винтовка, пуля,
граната) и несессер тыла. Он должен быть не только у сапера; хоть с
полфунта весом, но он должен быть у каждого воина; воин в любом месте
должен не только уметь биться, но и закрепиться, и не окопаться только, а
немедленно создать минимальный комфорт и удобства. Если же считать, что
армия не только орган боя, но и орган быстрейшего культурного
закрепления территории, – ясно, надо приобщить ее к культурному
ратничеству.
Учтем и такую организацию, как милиция. Милиционер
– это не зевака. Это – организатор уличного движения, дирижер города,
а, с другой стороны, это как раз агент скорой социально-культурной
помощи. У него в руке должна быть уже не палка, а семафорчик, а у пояса –
особый кобур с кусачками, бичевкой, ломиком и домкратиком. Пусть
милиционеру приходит в голову не только протокол, когда произойдет
несчастный случай, но быстрая техническая и социальная помощь. Сельская
милиция тоже не должна считать своей главной обязанностью составлять
«самогонные» протоколы, она должна быть полевой революционной
жандармерией (извиняюсь за термин) и знать элементарную азбуку
культуртрегерства.
С таким же настроением надо подходить ко всем
институтам, которые сосредоточивают огромные массы людей для разных
регистрации, отбывания повинностей, тем более, что в этих организациях
есть огромная инерция косности. Таковы, например, биржи труда с огромными армиями безработных, с их кошмарным количеством потерянных часов. Таковы разного рода места заключения для малолетних преступников, взрослых рецидивистов и проч.
И так шаг за шагом мы переберем все организационные устои современной культуры и начнем их выпрямлять.
* * *
Нам нужно жить. Нам нужно победить. Нам нужно превзойти все страны своей энергией.
Мы должны устроить настоящее восстание культуры.
На громадном материке мы воскресим и возвеличим гениальный образ Робинзона, сделаем его шефом нашего культурного движения.
И мы верим, из руин и пепла вырвутся лестницы, по которым дорога – и удача.
НЕ ВООБРАЖАЙ СЕБЯ ОРГАНИЗАТОРОМ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ НЕ НАВЕДЕШЬ ЧИСТОТУ
РЕЧЬ, НЕ ЗАКОНЧЕННАЯ ПРЕДЛОЖЕНИЕМ, ПУСТАЯ ТРАТА ВРЕМЕНИ
В ПЯТЬ МИНУТ МОЖНО ИЗЛОЖИТЬ САМУЮ СЛОЖНУЮ МЫСЛЬ.
СНАЧАЛА ПОДАВАЙТЕ КОРОТКОЙ ФРАЗОЙ ГЛАВНУЮ СУТЬ, НА ЭТО ПОТРАТЬТЕ МИНУТУ.
ПОТОМ ДАВАЙТЕ КОММЕНТАРИИ И ЦИФРЫ, НА ЭТО – ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ.
ПЕРЕГОВОРЫ ОБЯЗАТЕЛЬНО ЗАКЛЮЧАЙТЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕМ
